о. Александр ХотовицкийЯ уже был однажды в Канаде, хотя и в тот раз, как и теперь поездка моя ограничилась кратковременным пребыванием в Монреале, искаженном англичанами в «Монтриол».

Года два-три тому назад, по приглашению местного Российского Консула Николая Бернгардовича Струве, я просветил христианским крещением его новорожденного младенца, назвав его по имени отца Николаем. В радушном доме хозяина я познакомился тогда с его семьей, а также с несколькими русскими, его знакомыми. То, насколько мне помнится, были люди заезжие, командированные, и к разряду оседлых обывателей Монреаля не принадлежали. Группа же русских эмигрантов, поселившихся в Монреале, тогда еще не определилась с точностью…

Настоящий приезд мой в Канаду был результатом просьбы русской православной колонии в Монреале, возглавленной Николаем Бернгардовичем, пред Высокопреосвященнейшим Архиепископом Тихоном о посылке туда кого-либо из миссионеров для того, чтобы совершить в Монреале Божественную литургию, исповедать и причастить русских людей. Еще раньше в свои редкие посещения Нью-Йорка при свидании с Владыкой Н. Б-ч не раз сообщал о росте русского дела в Канаде и о назревающей потребности иметь там православную церковь и священника. По его мнению, было благовременно создать там миссию в противовес самозванным священнослужителям — «серафимовцам», которые, пользуясь расстояниями, стали вить свои беззаконные, кощунственные гнезда подальше от центров нашей Епархии. Конечно, будь наша Епархия богата, и нужда в Монреале была бы удовлетворена с большей легкостью. Теперь же необходимо развить там дело, собрать русских людей, сплотить их сознанием единства их по вере и народности, проверить, насколько эта колония способна сама по себе принять участие в материальном разрешении вопроса об организации на месте прихода, тем более что в чисто церковном отношении православная русская семья в Монреале не может еще считаться сиротою круглой. Там есть сиро-арабская православная церковь, состоящая под ведением Преосвященнейшего Рафаила, Епископа Бруклинского, и следовательно, и под омофором нашего Архиепископа. Как мне удалось лично убедиться, туда действительно наши люди заглядывали и совершали некоторые требы, хотя многим церковь сирийская оставалась до последнего времени незнакомой, да и отправление треб, по незнанию русскими людьми языка сиро-арабского, и по незнанию местным арабским священником языка русского и английского, сопряжено было с большими неудобствами. Между прочим, один из наших земляков первого ребенка крестил у сирийского священника, а второго — в римском костеле. Почему? Ответ получился сложный: первый младенец помер, сирийский священник предполагал похоронить его на протестантском кладбище, а родители чуждаются протестантов паче всего. На католическое же кладбище православных сирийцев не пускают. Вот и совершили отпевание по римскому обряду. А за этим первым шагом пошли дальше: нового ребенка крестили в костеле. Должен сказать, что мне пришлось уговаривать родителей миропомазать ребенка, чтобы считать его православным и иметь право причастить его. Для них это таинство представлялось «перекрещиванием», зазорным в глазах их земляков, а еще более, и думаю, страшились они насмешек со стороны польских людей, римо-католиков, и новых осложнений в случае смерти и этого ребенка… Скажите, чей это грех? — Просвещать их в том смысле, что-де протестантское кладбище — не хуже католического, что грех отпадения от своей церкви тяжелее, чем погребение умершего и отпетого по родному чину православного христианина даже на неосвященной земле? Разъяснять преступность и непоследовательность поведения людей, исповедующихся и причащающихся в своей церкви по своим обрядам и искренно считающих себя православными, и в то же время по самым ничтожным поводам крестящих своего младенца по обряду инославной церкви, отпевающих православного сына по латинскому чину, и считающих правильным поднести к Св. Причастию крещенного в латинстве и немиропомазанного ребенка? Но как вы в один миг преодолеете всю эту спутанность, запуганность, самолюбие и пр. у людей, которые не были своевременно нами же научены, воспитаны, настроены? Большинство из них — из западной России. Масса — из русских бывших униатских губерний. Браками перемешаны с католиками, жили среди латинских церквей, фанатичных, иногда озлобленных против протестантства, считающих последнее нехристианством, воспитывались среди латинских церемоний, говорили польским языком, и теперь живут в католическом городе среди таких же условий. Ибо Монреаль — город, напитанный католичеством. В краткое свое пребывание там я был свидетелем, как в шесть часов утра тысячи молящихся стремились в храмы, мужчины и женщины: картина эта мне напомнила святую Русь, с ее массами богомольцев, еще поутру наполняющих православные храмы. В штатах Америки такого зрелища я не наблюдал…

Высокопреосвященнейший Владыка обнадежил Н. Б. Струве, что в этом Посту просьба православных русских людей, заброшенных в Монреаль, будет исполнена, и священник прибудет. Днем для совершения литургии было выбрано воскресенье, — так как в другие дни вряд ли кто мог бы явиться, — неделя крестопоклонная, и предназначил Владыка для сей поездки меня. Нечего и говорить, что согласие Его Высокопреосвященства было радостно встречено русской Монреальской колонией. Н. Б-ч приносил «глубочайшую и искреннейшую благодарность за радостную весть о том, что русским, проживающим в Монреале, вскоре дана будет возможность удовлетворить свои духовные нужды» и выражал уверенность, что «все русские присоединяются к этому выражению благодарности их верховному Пастырю.» «Русские», — писал далее он, — «озабочены теперь вопросом о дьяконе или дьячке, а также и вопросом о пении. Они устраивают здесь спевки и желали бы составить хоть маленький хор в 5 человек. Для этого они нуждаются опять-таки в книжке со словами песнопений, и я был бы глубоко Вам признателен, если бы Вы прислали такое пособие. Я дорожу очень рвением этих русских людей на чужбине и всячески готов им помочь, считая, что, оставаясь верными своей вере и Церкви, они служат русской идее, за которую я стою твердо на своем посту.

Я поистине был бы счастлив, если бы мне действительно удалось объединить русских в Монреале вокруг православного храма и присоединить после к этому благотворительные и просветительные цели».

Конечно, нужные руководственные книги, снабженные пометками и указаниями, были тотчас высланы и переданы Н. Б-чем певцам и чтецам для подготовки их к богослужению. Оставался необговоренным только вопрос о помещении, в котором предстояло служить, и потому мне пришлось выехать несколько ранее, чтобы на месте придти к решению по этому вопросу.

Улица Saint Denis в 1910 году

Езды всего 14 часов. Путешествие прошло большею частью ночью. Утром в субботу поезд пересек британскую границу. Таможенный чиновник удовольствовался словесным разъяснением моим относительно содержимого чемодана, мой клерикальный костюм и местожительство в Нью-Йорке его совершенно удовлетворили. Через два часа я уже выходил из вагона и был встречен монреальским хозяином Н. Б. С вокзала мы покатили в санях к великому для меня удовольствию. Это был день Св. Патрика, празднуемого с особой торжественностью в Нью-Йорке. Там в этот день в праздничном параде принимают участие не менее 50 тысяч народа, с многочисленными оркестрами, военными полками и пр. Но и Монреаль не был скуден эмблемами ирландского праздника. Везде красовались зеленые листья шамрока, зеленые ленты, зеленые флаги с лирой в центре на декорированных зеленью лошадях гарцевали в курьезном убранстве группы всадников, раздавались барабанная и духовная музыка с колоколен церквей несся праздничный звон…

Словом, на улице был праздник, а на другой день предстоял праздник «на нашей улице».

Семья Н. Б. Струве сейчас в Европе. В полуанглийском, полуфранцузском пансионе, в котором сейчас проживает Н. Б-ч, была приготовлена комната и для меня, и ввиду постного времени, радушный хозяин озаботился дать распоряжения и касательно стола.

Срочные, ежедневные обязанности звали Н. Б-ча в канцелярию Консульства, и я вызвался его проводить туда. Помогает ему в местной отписке один француз, вся остальная работа лежит на г. Консуле, и надо думать, иногда своей массою она давит внушительно. В канцелярии я познакомился с только что прибывшем из Англии черногорцем, искавшем занятий в Монреале. Планы у него были чрезвычайно широкие, почти химеричные. Он затевал издание большой славянской газеты на совершенно особых основаниях. Каковы эти «особые» основания, — он меня на этот счет не просветил, но признался, что пока английским языком не владеет, знакомств не имеет, в этой стране совершенно чужой всем человек, и терпит нищету. Денег ни копейки. Ремесла не знает. Как при таком наличном багаже мечтать о создании большой газеты? Я сообщил ему кое-что относительно его земляков, относительно сербского дела в Штатах, сказал о газетах, назвал кое-кого. Кое о чем он слыхал еще в Европе.

Как он очутился в незнакомом городе? Как его без гроша пропустили в эту страну, когда обычно ставят неимущим эмигрантам всякие ограничения при вхождении на границу? Оказалось, что привезла его сюда и здесь поручилась за него Армия Спасения, которая, быть может, имела какие-нибудь виды на него: начнет-де капитанствовать среди славян. Пришлось, до времени, обратиться в ту же армию и требовать, чтобы она, раз поручившись за человека, не выбрасывала его на улицу.

Здесь, в канцелярии, познакомился и с русским человеком, Г. Беликом. Он сообщил мне, что русские готовятся к говению. При расспросах выяснилось, что некоторые русские люди основали своего рода клуб, где можно собираться для взаимного ознакомления. При нем имеют намерение основать читальню; просил Г. Белик назвать ему хорошие русские газеты и журналы для выписки в читальню. Просьба поставила меня, скажу откровенно, в немалое затруднение. Я назвал некоторые газеты, но при этом заметил, что теперь издания нарождаются в России как грибы, но некоторые и умирают, не успев расцвесть: надо быть осторожным в выписке, так как для небогатых людей каждая копейка дорога.

Освободившись от срочных дел и отпустив немало посетителей, не забывающих, видно, дорогу в Российское Консульство, Н. Б-ч повел меня к сирийскому священнику. После непродолжительного странствия мы его нашли и через толмачей французских и английских поняли, что он соглашается: сегодня в субботний вечер отпустить свой храм в наше полное распоряжение под молитвенные цели, так как у них по вечерам службы не бывает, а завтра — совершить соборне Бож. Литургию, причем принять в ней лишь самое незначительное участие — чтением Апостола и Евангелия, дабы русские, не имеющие обычно службы, могли прослушать всю литургию на родном языке. За такое великодушное решение мы поспешили благодарить о. Георгия и его паству и спокойно стали ждать вечера.

о. Александр ХотовицкийВечером в Сирийской церкви собралась большая часть русской монреальской колонии. Напомнила мне эта церковь сиро-арабскую церковь в Нью-Йорке, до покупки постоянного храма в Бруклине.

Помещается она в верхнем этаже торгового дома, и представляет собою обширную комнату, поделенную иконостасом самой простой работы, с немногими образами и завесами вместо царских, южных и северных врат. Вместо престола — литургисают на обычном столе, поверху покрытом расшитой в восточном вкусе пеленою. Видно, церковь небогата. Священник говорил, что имеет прихожан человек триста, хотя сиро-арабов в Монреале многократ больше. К несчастью, сиро-арабы и здесь поделены на партии. Сам о. Георгий — старик внушительного патриархального вида, седой, ходит в священническом облачении, с посохом.

Никто не мешал нам совершить всенощное бдение по нашему славянскому чину. Сиро-арабов в церкви почти не было. Пели наши любители очень недурно; слышны были в хоре и женские голоса. В положенное время совершали вынос и поклонение кресту Господню, окруженному прекрасным, из живой зелени, венком, сооруженным усердием Н. Б. Струве.

Чтобы расположить к покаянию говеющих, после службы я обратился с кратким поучением к богомольцам, а затем прочитал положенные молитвы, и начал исповедь. Исповедалось вечером немного людей: большинство хотело придти утром. Поэтому, чтобы не задержать божественной литургии на другой день, я к 7 ч. утра в воскресенье уже был в церкви, и тотчас же принялся исповедывать.

К 10 ч. исповедь кончилась; почти все богомольцы русские были уже в церкви. Сиро-арабов же пришло всего несколько человек.

Пора было уже начинать и литургию. Между тем, о. Георгий спокойно расхаживал по церкви, и не видно было, чтобы он намеревался принимать участие в служении. Через переводчиков я, как мог, уяснял ему, что если совершать соборне литургию, то пора уже и облачаться, но в ответ получил неопределенное «после, после» и «начинайте». Я пришел к заключению, что о. Георгий, вероятно, прочтет свою часть в малом облачении, а остальное предоставляет мне одному.

Из Нью-Йорка я выезжал, не зная, что буду служить в церкви, имеющей свою утварь, и потому захватил с собою всю необходимую ризницу и утварь начиная от св. антиминса и кончая пеленами для жертвенника. Могло ведь случиться, что пришлось бы совершать литургию в частном доме!

Как более нарядную и более праздничную, я приготовил к служению привезенную ризницу. Возложил на антиминс, проскомисал на своих просфорах, облачился в свои одежды. Благословил на «Часы». Прочитали их и я возгласил — «Благословенно Царствие». Наши певчие дружно запели.

И вот, как только мы начали литургию, арабы зашевелились, начали почти в полный голос с ажитацией переговоры между собой и со своим пастырем; сам он ходил по алтарю, что-то вымеривал, соображал… Очевидно, что-то затеивалось непредвиденное ранее, что проникнуть мы не могли, хотя бы хотели, но только благолепие нашей службы сильно страдало от всего этого шума. Насколько мне позволял ход службы, я заметил недоумение на лицах своей паствы, да и сам страдал невероятно, что такая исключительная служба, редкая и необычная в Монреале, которой так жаждали наши люди, нарушается таким странным и непонятным для нас образом. Но как было остановить это бесцеремонное расхаживание и беседы? «Не может же быть, чтобы сиро-арабы готовили нам что-нибудь неприязненное?» А в голову против воли лезли всякие мысли: «быть может, враждебная священнику партия не была предупреждена, что он нам дал свою церковь, и теперь возмущается этим и требует своей службы? Удастся ли нам довести свою службу до конца?» и пр. в таком роде.

К счастью, почти сейчас же я убедился, что суета эта лишена, во всяком случае, враждебности. На малом входе, при выносе Евангелия, ринулась предо мною целая процессия арабских мальчиков с крестами, со свечниками, как это заведено в местной церкви — значит, нашей литургии не противились… Немного спустя, я пригласил о. Георгия прочитать Евангелие по-арабски, как было условленно, и опять получил в ответ загадочную, приятную улыбку и «после».

По обыкновению, вслед за чтением Евангелия, я обратился к богомольцам с поучением. Увы, неблаговременно!.. За долголетнюю практику мне редко приходилось проповедовать при такой смущающей и рассевающей и оратора, и слушателей обстановке, как в этот раз. Ободренные тем, что теперь-де момент службы неважный, сиро-арабы удвоили свою суету и движение; прямо предо мною, с большим усердием, но не с особенной ловкостью, арабский церковник принялся зажигать на люстре лампады и свечи, передвигая свой стул и вращая канделябру в разные стороны. А сзади меня, я чувствовал и слышал, совершалось уже не хождение только и разговоры, а двигали, казалось, все, что только стояло в алтаре с места на место. «Что там происходит?» — тревожно думал я, и боялся оглянуться, чтобы не отвлечь и так раздвоенного внимания слушателей моих окончательно в сторону нежелательную… Я напрягал все силы к тому, чтобы они следили за моей речью, и нашел необходимым даже извинить в их глазах этот немыслимый у нас беспорядок тем, что сиро-арабы, все-таки, наши хозяева, любезно отведшие нам свое помещение, а мы — их гости, и что обычаи и темпераменты нашей и их наций отличны, что у них-де в этот день предположены свои обряды и т.д. А в душе я, откровенно сознаюсь, — каялся и страшно сожалел в эту минуту, что согласился служить здесь, а не приискал другого, хотя бы и частного, нецерковного, но за то всецело нам предоставленного помещения… Да извинят меня за такие чувства наши гостеприимные и чистосердечные хозяева сиро-арабы, очевидно, и не подозревавшие, что их поведение сколько-нибудь нарушает благочиние нашего богослужения!…

Окончил проповедь и ахнул: в алтаре, немного поодаль от престола, очутился стол, и подле последнего еще маленький столик, на котором была разложена вся утварь, необходимая для проскомидии, а о. Георгий надевал уже фелонь, и вслед затем приступил к проскомидии. «Час от часу не легче», — вздохнул я, — «теперь ему остается только сделать возглас, арабы ответят, и что последует? Соревнование? Остановиться мне, пока не поздно? Расспрашивать, что затевают? Но времени нет и возможности нет.» Сердце мучительно сжалось.. Но делать было нечего — и я отдался на волю Божию.

Я напрасно тревожился. С этой минуты ничто не нарушало нашей службы. О. Георгий благоговейно совершил проскомидию, а затем молитвенно присутствовал при литургии. Для меня очевидно стало, что только после нашей службы сиро-арабы будут совершать свою. Поэтому я старался, насколько возможно, не замедлять службы, чтобы дать им возможность приступить к литургии ранее полудня. Причастив народ и сделав отпуст, я объяснил богомольцам, что сейчас мы не будем в церкви вести собеседования, а отложим до 4-х часов, так как-де сейчас последует служба на сиро-арабском языке. Некоторые из русских ушли, мы же с Н. Б Струве, который в вицмундире присутствовал в церкви за службой, вместе со своими монреальскими знакомыми, решили ожидать конца и арабской службы и соблюсти в этом случае полное внимание к нашим хозяевам.

о. Александр ХотовицкийПеред началом арабской службы произошла заминка. О. Георгий предполагал начать литургию на боковом столе, который так неожиданно соорудили. Но это было очень неудобно. Он недоумевающее смотрел на меня. Я взял на себя смелость заявить ему, что по моему мнению, греха не будет, если он будет лирургисать на том же месте. Престол не освящен, не водружен. А антиминс у него есть другой. Он радостно примкнул к моему мнению снял мою престольную пелену, а я принял свой антиминс и объяснил в двух-трех словах народу, как следует понять двойную службу на том же месте. О. Георгий, очевидно, любит благолепие. Служба его обставлена торжественностью, а интонация, молитвенные возглашения и действия полны умиления и трогают богомольца. Тут же мы были свидетелями не принятого в нашей практике обряда — выноса на малом входе Креста Господня на середину храма, и поклонение ему от верующих, причем при лобызании креста каждый получал веточку цветов, покрывающих крест. Чин очень торжественный и благолепный. Жаль, что он, как равно и некоторые иные чины, существующие на востоке и даже сохранившиеся у наших братьев униатов (напр. поклонение кресту на Страстной Седмице), не нашли себе места на наших чинопоследованиях.

После литургии Н. Б-ча и меня пригласили попечители сирийской церкви к себе. Здесь было предложено нам полное восточное радушие: кальян, кофе и вино. Произнесены были тосты: за Государя, за Владыку Архиепископа, за Н. Б-ча и пр. В свою очередь были приветствованы тостами – вся сирийская православная колония, преосвященный Рафаил, о. Георгий и т. д. Задерживаться здесь, однако, было нельзя, так как мы еще ранее обещали завтракать в знакомом г. Консулу французском семействе, куда поэтому тотчас и отправились.

Проведенное здесь, под гостеприимной кровлей г-на Тарта, бывшего министром в Оттаве, время было приятным отдыхом. Нас окружали друзья России. Н. Б-ч здесь — родной человек, я же со своей стороны, как мог, отвечал на любознательные вопросы хозяев по тем предметам нашего отечественного хозяйства, по каким чувствовал себя осведомленным. Впрочем, сам г. Тарт, очевидно, неповерхностно знаком с литературой о России; в его библиотеке я нашел несколько сочинений относительно нашей родины, среди коих предпочтение хозяин отдавал книге Нормана.

В 4 часа мы были уже на митинге в церкви. Собралось до 25 человек. Стали беседовать о том, как организовать здесь приходскую общину, сплотив русских людей, чтобы иметь возможность устроить после храм, получить постоянного священника и пр. Как всегда, в собрании нашлись ревностные оптимисты, верившие в свои силы, в необходимость теперь же начать дело, и пессимисты-скептики, не доверявшие своим силам, жаловавшиеся на недостаточную оседлость и малую количественность русской колонии, на ее материальную бедность и пр. Расспросы выяснили, что, действительно, говорить о немедленной постройке храма пока преждевременно. Нужно подойти к этому естественным путем, тем путем, каким обычно прокладывается здесь в Америке дорога к организации приходов и церквей: именно, устроением русского православного братства, на благотворительно-просветительных основах. Общую обрисовку смысла, уставов и целей такого учреждения я тут же сделал, и пригласил немедля присутствующих высказаться. Принято было единогласно решение организовать братство. Все присутствовавшие записались, как члены-учредители. Н. Б-чу единогласно было предложено председательство, но он отклонил от себя это предложение, ввиду своего официального положения и потому, что по смыслу организации желательно было бы иметь в Комитете братства людей, которые бы постоянно и в рабочем быту и домашней обстановке, соприкасались с остальными членами братства и т.д. Тогда собрание избрало Н. Б-ча своим Почетным Попечителем, а выборы членов Правления братства произведены были закрытой баллотировкой, результаты коей оказались счастливы: должности председателя, вице-председателя, секретаря и казначея Братства распределились между лицами, которые уже немало и ранее заботились о благоустроении и собирании русской местной колонии. В руководство незаложенному братству я обещал прислать образец нашего братского и общественного устава. Так положено основание организации православных русских людей в Монреале! Дай Бог, чтобы дело не остановилось на этом первом шаге, чтобы братство богатело и возрастало в количестве и качестве, послужило ядром православного прихода, который, несомненно, в свое время народится в Монреале, и будет иметь свой родной храм.

Выразив братчикам благожелания в таком смысле, я простился с ними. Проводил меня до вокзала любезный и радушный хозяин, Николай Бернгардович, и напутствовал просьбою принесть от имени его и всей русской колонии глубокую благодарность Его Высокопреосвященству Высокопреосвященнейшему Тихону за Архипастырскую попечительность и любовь Владыки. На другое утро я был уже в Нью-Йорке.

Священномученник Александр Хотовицкий

Share Button
Print Friendly, PDF & Email